Национальные ценности и российская государственность
Александр Александрович Аузан, Президент ИНП «Общественный договор», профессор экономического факультета МГУ им. Ломоносова
Национальные ценности и российская модернизация
Лекция в рамках семинара «Я-ДУМАЮ!»
Аузан: Я сегодня совершаю очень важное для себя испытание, потому что то, что буду рассказывать вам, я нигде не публиковал. Публиковать я начну с четверга, потому что на эту тему выступаю в «Билингве». После этого будут публикации, видимо, в “New Times” и в «Новой газете». Но то, что вы услышите сегодня, вы нигде прочитать не могли.
То, что я буду рассказывать, может быть, немножко сложно, но точно не скучно. Для начала хочу объяснить, почему вдруг я, экономист (я заведую кафедрой прикладной институциональной экономики на экономическом факультете МГУ имени Ломоносова), говорю о национальных ценностях, о которых, вроде бы, положено говорить историкам, культурологам, в крайнем случае, социопсихологам.
Дело в том, что как экономист, в последние годы я довольно много вместе с коллегами по группе экономистов «Сигма» (таких экономистов Леонид Григорьев, Виталий Тамбовцев, Андрей Шаститко, Евсей Гурвич, Татьяна Малеева и др.) занимался разработкой стратегии России. У нас есть известная книжка «Коалиция для будущего», которая вышла в Европе под редакцией сэра Роберта Скидельски. Мы разрабатывали стратегии для будущей России, какой она будет после 2008 года. Мы, действительно, с 2006 года сознавали, что 2008 год будет переломным, и готовились к этому очень серьезно.
Мы каждый раз, намечая разные сценарии развития России, а их было выделено 4 – инерционный сценарий, мобилизация, рантье и институциональная модернизация, по каждому варианту мы смотрели плюсы, минусы, вероятности.
Первый раз, когда мы публиковали наши разработки, это была весна 2007 года, наиболее вероятным мы считали сценарий инерции. Почти 50% вероятность. Затем – мобилизации, рантье и, наконец, модернизации, на которую мы давали 10% вероятности. Весной 2008 года расчет был другим. На вероятность модернизации мы положили 20%. А расчет исходил из того, как выстроен спрос на те или иные преобразования, какие существуют группы интересов в стране. Лидирующим оказался вариант не инерционный, а мобилизации. Это был февраль—март 2008 года.
Мы пока не проводили нового экспертного исследования, чтобы определить вероятность модернизации на сегодняшний день. Но в конце августа меня спросили, как я оцениваю вероятность модернизации. Я сказал: не выше 5%. В 4 раза упала вероятность выхода на модернизационный сценарий в России. Лидирующим, доминирующим сейчас является вариант мобилизации. Почему?
Почему такие перемены? 2008 год вообще оказался очень пестрым. До середины года было много мелких признаков наступающей «оттепели». Потом это все стало уходить. После войны с Грузией фактически произошли очень серьезные перемены.
Когда на машине есть GPS-навигатор, он сообщает: «Через 700 метров – поворот налево. Через 200 метров – поворот налево». Потом мы проскочили поворот, не повернули вовремя. Навигатор спокойным голосом говорит: «Пересчет маршрута. Через 12 километров 300 метров – поворот направо».
Мы в 2008 году находимся в ситуации, когда все время надо пересчитывать маршрут. Сейчас я попробую объяснить, почему и как приходится пересчитывать маршрут. Как экономист, я исхожу не из того, что пишут политологи, а из того, как институциональные экономисты понимают процесс развития накопления капитала в России и смены политических институтов.
Дело в том, что еще за 20 лет до того, как возникла новая Россия, два замечательных институциональных экономиста – Олсон и МакГир – сделали модели, которые описывают движение от точки, когда развалены все правила, к созданию новых правил. Это математические модели. Они исходят из того, что первоначально захват активов осуществляется теми, кто близок к государству как регулятору, и использует инструменты этого государства ля захвата активов. Это очень похоже на российскую приватизацию начала 1990-х годов. Хотя, подчеркиваю, это сделано не для России. Это описаны общие условия движения от анархии, то есть отсутствия формальных правил, к более сложному состоянию.
Рано или поздно передел активов заканчивается. Когда заканчивается передел активов, то владеющие наиболее крупными активами в стране и пользующиеся одновременно наибольшим политическим влиянием встают перед выбором. Либо переделить эти активы друг с другом и вести очень тяжелые конкурентные войны с сильными противниками. Либо изменить систему правил так, чтобы награбленное было удобно и прибыльно использовать. Чтобы были созданы правила для экономичного использования этих самых активов.
Хочу сказать, что такого рода точку первый раз мы прошли в 2000—2003 годах. Понятно, что первое поколение владельцев активов – российская олигархия – после кризиса 1998 года встало перед этой проблемой. Потому что в стране уже практически все поделено. А то, что не поделено — недоступно, например, активы в сфере жилищно-коммунального хозяйства, их, действительно, много, но попробуйте до них дотянуться, они очень рассеяны. Остается либо заниматься переделами, либо изменить систему правил. И часть олигархических групп стала предъявлять спрос на новые правила. На то, чтобы была большая прозрачность, чтобы можно было выйти на IPO на мировых рынках. Чтобы можно было входить в транснациональные компании и транснациональные проекты.
Но в 2003 году мы эту развилку – точку бифуркации – прошли в другую сторону. Не произошло этого. Не реализовался спрос на новые правила, на новое право, на то, что первоначальное накопление закончено, и мы переходим к нормальным условиям существования страны, в которых можно развиваться интенсивным путем, а не путем экстенсивного захвата ресурсов. Тем не менее, в 2003 году произошел другой выбор. Почему?
Если вернуться к моделям МакГира-Олсона, то они говорят следующее. Переход к новым правилам происходит при условии, если не появляются новые «голодные» группы. Если они появляются, то процесс срывается на новый цикл и начинается новый передел. В 2000—2002 годах появились новые «голодные» группы. Они занялись переделом. Этот передел подошел к концу в 2006—2007 году. Сложилось второе поколение олигархии – силовой олигархии, которая связана с политическим режимом Владимира Путина.
Почему в 2003 году доминирующие группы не пошли на новые правила? Это понятно. Потому что были те, которые говорили, что если установить новые правила, то мы так и останемся ни с чем, а мы хотим получить новые активы.
Почему с этим согласилось российское население? Если мы говорим о массовых группах населения, то выбор происходит, прежде всего, на уровне ценностей. В 2003 году произошел размен прежних ценностей 1990-х годов, когда доминировала идея свободы, на идею стабильности. Вся социология показывает, что люди приняли, согласились с тем, что можно пожертвовать свободой ради стабильности. Политически это означало, что с 2004 года у нас сформировался полноценный авторитарный режим. До этого давно уже были авторитарные тенденции. Они далеко не с Путина начались, а в середине 1990-х годов, при Ельцине начались. Но полноценный авторитарный режим возник в 2004 году, после парламентских выборов 2003 года, когда завершилось дело ЮКОСа, после Беслана и принятия так называемого «пакета Путина», отмены выборности губернаторов, изменения формирования органов власти и так далее.
Что произошло со стабильностью? Стабильность в течение нескольких лет была высшей ценностью для населения. Она давала определенные результаты. В течение четырех лет на 11% в год росли реальные доходы населения. Экономика росла средним темпом – 7-8% в год. Да, при страшно неравномерном распределении, но это было.
Дело, однако, в том, что стабильность ушла даже с точки зрения тех людей, которые не занимаются экономическим анализом. Я опять могу говорить о цифрах экономической динамики. С февраля—марта 2008 года изменился очень важный показатель. Несколько кризисов коротких, маленьких, которые были связаны с разными рынками. С рынком алкоголя, зерна и так далее. А потом раскрутка инфляции, и правительство не может ее погасить, как гасило раньше. А вот с февраля—марта 2008 года люди резко понизили норму сбережений.
В течение 8 лет у нас норма сбережений была 31-32%. Это означает, что каждый третий рубль, в среднем, россияне откладывали в сбережения. При этом, вложения в собственно основной капитал были гораздо ниже – 19-20%. Но норма сбережений стояла высоко. И вдруг она начала падать. Что это означает? Это означает, что люди не верят в стабильность сбережений. Это произошло, заметьте, уже 8 месяцев тому назад. Они начали тратить деньги, боясь, что они будут съедены инфляцией. Все. Стабильность уходит.
Что придет на смену стабильности?
В этих экономических параметрах, на самом деле, решается очередная проблема развилки. Потому что новые группы, которые накопили капиталы, участвовали и практически завершили передел активов, стали предъявлять такой же спрос, как и за 7 лет до них, старые олигархи. На то, чтобы возникла система правил, чтобы можно было эти активы эффективно использовать, повышать капитализацию, входить в транснациональные проекты и так далее. То есть, то, против чего они боролись по понятным корыстным причинам в 2000—2003 годах.
Именно поэтому и я, и мои коллеги по «Сигме», полагали, что реальная возможность и «оттепели» или либерализации, и перехода к модернизации в России существовала в первой половине 2008 года. Потому что возник спрос на право. В какой конструкции это выразилось? В то время, как правительство Путина, действуя в полном согласии с администрацией Медведева, завершало передел активов, формирование больших госкомпаний, «Ростехнологий» и так далее, администрация Медведева объявляла новую повестку дня. Декларировалось, что стране нужен независимый суд, что нужно решать проблему коррупции, что нужно улучшать положение малого и среднего бизнеса и так далее. И даже в июне президент говорил о том, что нам не хватает политической конкуренции. Все это элементы того курса, который ведет к формированию новых правил. И независимый суд – это исходная точка в формировании правил. Он должен закрепить этот раздел собственности, дать инструмент для того, чтобы не появились новые рейдеры, чтобы собственность охранялась, чтобы контракты были защищены. Другого более эффективного института, чем суд, не существует. Поэтому повестка была объявлена правильно и вполне объяснялась тем, что происходило с процессом накопления и раздела активов.
Почему же этого не произошло? Почему опять произошел срыв цикла, и мы проехали поворот? Может, дело в новых «голодных» группах?
Весной 2008 года были сделаны большие исследования по заказу «Либеральной миссии». Их делала фирма «Никколо М», известная консалтинговая структура. Возглавлял исследование Михаил Николаевич Афанасьев, известный социолог. Те, кто подробно смотрел результаты этого исследования, считают, что там есть один признак того, что существует «голодная» группа с растущим влиянием. Это военные. Потому что военные ни в 1990-е годы, ни в начале путинского периода не участвовали в разделе активов. Социология показывает, что они настроены очень раздраженно при том, что амбивалентны, то есть, безразличны к тому, как устроен политический режим и происходят ли реформы или консервация. Они недовольны тем, что их положение сильно отличается от положения, скажем, людей, вышедших из правоохранительных органов, специальных служб и так далее.
Может быть, дело в этой «голодной» группе? Влияние ее, конечно, война подняла. Грузинская война, в отличие от первой чеченской, в отличие от второй чеченской войны, была успешной.
Но я думаю, что это все-таки вторичная версия. Думаю, что произошло нечто более серьезное, чем появление новых «голодных» групп. Дело в том, что существует третий вариант, при котором и спрос на право не предъявляется, и «голодных» групп хищников нет — если появляется новое широкое поле для приобретения и раздела активов. На мой взгляд, с изменением внешнеполитического курса России, такое поле появилось.
Когда политологи говорят об изоляционизме, я с этим категорически не соглашаюсь. Какой же изоляционизм, когда российские военные корабли находятся у берегов Венесуэлы? И, что гораздо важнее для меня, как для экономиста, с Венесуэлой идут плотные переговоры о создании крупнейшего в мире нефтяного концерна. Это не изоляционизм. Это выход на новые поля благодаря тому, что прежние конвенции перестали соблюдаться.
А почему можно было перестать соблюдать прежние конвенции? Потому что оказалось, что на мировом рынке, в мировом пространстве происходит то, что создает привычную для крупного российского капитала ситуацию 1990-х или начала 2000-х годов. Когда правила размываются. Причем, это отнюдь не вина России. Пост-ялтинские политические правила пришли в кризис потому, что так действовали Соединенные Штаты в Сербии и Ираке. Потому что Европа приняла решение о признании Косова, которое, может быть, политически целесообразно, но никак не может считаться правовым. Поэтому размылись правовые рамки. И одновременно идет размывание правил экономической игры на мировом рынке.
Сейчас, во время кризиса, один из экономистов на внутреннем обсуждении, которое мы проводили, сказал: «Кстати, коллеги, помните, была такая организация Международный валютный фонд? Она где? (это ооновская организация, созданная специально для таких случаев). Я понимаю, у них денег нет. Но почему не слышно, какие они дают советы?» Ответ был: они тщательно наблюдают за тем, не произойдет ли банкротства доллара. Потому что это очень серьезная и катастрофическая вещь для всей мировой экономики. Но мы не видим, чтобы сработали– экономические организации, созданные ровно для таких случаев.
Значит, образовалось поле, где можно вести игру без правил. Люди, накопившие большие активы, замечательно, гораздо лучше западных конкурентов, умеют действовать на поле, где идет игра без правил.
Математически говоря, произошел сдвиг кривой. Та же перераспределительная игра перемещается на мировое пространство. В Арктику, в Венесуэлу и так далее. А тогда нет необходимости принимать новые правила, потому что можно продолжать наращивать свои капиталы, только уже в международном масштабе.
Понятно, как принимает решения доминирующие группы. А массовые группы как? Они оказались в ситуации, когда прежняя ценность – стабильность – уходит. Будет ли спрос на другую ценность? Да. Вся социология фиксирует это. На языке массовых опросов это называется «спрос на справедливость».
Я еще два года назад пытался предположить, что мы прошли эпоху, когда центральной идеей была свобода — 1990-е годы. Затем центральной идеей стала стабильность. Будущий политический цикл, ныне начавшийся, на роль центральной идеи пробивается справедливость. И понятно, почему. Я могу это доказать экономической и социальной динамикой. И растущие разрывы и то, что социальные лифты не работают, — вы в десятиэтажном доме, а лифт везет только до третьего или четвертого этажа. В верхние слои в нынешних условиях вы попасть не можете. А в 1990-е годы могли бы.
Все эти вещи страшно обостряют проблему справедливости. Но на самом деле спрос на справедливость есть ничто иное, как спрос на равенство перед законом, доступ к суду и так далее. Поэтому я бы сказал, что условия «оттепели» существовали с разных сторон.
Какая же ценность, в итоге, была избрана, если стабильность уходила, а спрос на справедливость не осуществился? Ценность великой державы. Это очень серьезно. Я попробую дальше показать, каким образом выбор такой ценности влияет на все построение отношений в стране. В экономической теории есть такое направление, как новая теория социального контракта, которая объясняет, как происходит обмен ожиданиями, как заключаются конвенции по поводу самых важных неформальных правил, которые оказывают давление на реальные объявленные институты, на то, как осуществляется конституция, как работают законы.
На первый взгляд Россия вернулась к традиционному выбору. Раньше это входило в школьные и вузовские программы – работа Николая Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма». Бердяев там говорит, что с февраля по октябрь 1917 года перед изумленным русским взглядом парадом прошли все возможные партии и идеи. И что же выбрал русский человек? То, что он имел и до этого. Царя и державу.
В терминах Бердяева в 2003 году, выбирая стабильность и получив авторитарный режим, мы выбрали царя. А в 2008 году, до 80% населения консолидировались вокруг успешной новой сильной внешней политики — мы выбрали державу.
Почему такой выбор произошел? Он является данью традиции? Это сложный вопрос. Современные специалисты в области разных направлений общественной теории спорят о том, откуда берется колея в движении страны. Страна все время соскальзывает в одну и ту же траекторию. Вообще, очень мало оснований считать, что это происходит в России именно в силу традиции. Почему?
Эмиль Паин, ведущий российский этнополитолог, утверждает (то же самое подтверждает Лев Гудков, один из ведущих российских социологов), что в России практически нет традиционных общностей. Ведь традиция обычно транслируется через какие-то традиционные общности. Крестьянскую семью, общину, церковный приход и так далее. Ничего этого в России нет. Почему нет? В странах, которые прошли через тоталитарный режим, а мы прошли в ХХ веке через него, эти вещи выжигаются. Традиционные общности перестают существовать, потому что тоталитаризм на то и тоталитаризм, что он уничтожает все формы соединений, кроме тех, которые он продуцирует, он «надевает» на страну.
Кстати, последней из таких традиционных общностей была воровская. Вот говорят, что в России мы живем не по законам, а по понятиям. Это неверно. Понятия – это воровской закон. А мы уже живем не по понятиям. Откуда представление, что мы живем по понятиям? Дело в том, что в условиях как раз тоталитарного режима единственная традиционная общность, которая могла как-то выживать, это та общность, которая жила в криминальной, противозаконной сфере, которая заведомо не подчинялась государственным законам. Поэтому воровское сообщество, которое к началу ХХ века практически разложилось, в советское время вновь восстановилось. И потом сила воровского сообщества ХХ века в СССР вылилась в том, что популярна стала уголовная терминология, уголовная лирика. Дело не только в том, что миллионы людей по амнистиям выходили из лагерей. Дело в том, что это было последнее традиционное сообщество. Но его больше нет. Потому что в начале 1990-х годов прошел процесс, который был связан с битвами в криминальном сообществе, с появлением так называемых отморозков. Воровской закон перестал соблюдаться. Оно выживало, пока существовал тоталитаризм и авторитаризм, а с гибелью авторитаризма погибло и это последнее сообщество.
Слабые отзвуки его мы видим в следующем. Вот Петербург называют бандитским городом. А Москва какой город? Воровской. Потому что Петербург строился на пустом месте, там не передавалась традиция старых русских городов, когда воры жили просто как цех в средневековом городе. Поэтому в Питере возник бандитизм со своей более простой и грубой системой правил, чем московское воровство. Но это все ушло. Свет погасшей звезды мы наблюдаем в так называемых понятиях. Они в реальной хозяйственной практике не соблюдаются, по крайней мере, с середины 1990-х годов.
Тогда в чем дело? Нет традиционных общностей. Нет крестьянской семьи. Нет общины. Нет даже воровского сообщества. Откуда же обращение к вроде бы традиционным для России ценностям?
Я хочу напомнить, что кроме сообществ, традиции транслируются еще и культурными институтами. Думаю, некоторые из вас читали одного из лучших мыслителей ХХ века, жившего в нашей стране, Юрия Михайловича Лотмана. Его трактовки культуры. У Лотмана есть замечательная статья. Называется «Договор и вручение себя, как два архетипа культуры». Это статья 1981—1982 года.
Что утверждает великий Лотман? Он говорит, что европейская культура устроена на архетипе признания договора. Договор – положительная ценность в европейской культуре. А традиционная русская культура устроена на другом архетипе – на архетипе вручения себя, где нет договора, нет условий. Правда, Лотман говорит и о том, как этот архетип размывается, скажем, в петровской модернизации. Он дошел в этом анализе до начала XIX века. Он смотрел, как русский культурный архетип двигался со времен древней Руси до Александра Первого.
Действует ли культурная инерция в этом смысле? Работает ли архетип вручения себя? Ведь надо понять, как транслируются такого рода вещи. Когда это не через сообщество происходит, а, например, через язык.
Давайте возьмем русское слово «государство». Попробуйте его перевести на любой романо-германский язык. У вас не получится. Мне обычно говорят: «state». Но это территориальная организация, это часть. Это не government, не правительство. Не власть – authority. А что такое «государство»? Это и чиновники, и правительство, и местная власть, и мы с вами как граждане. Отсюда возникает, через это слово, совершенно другое видение мира. Вот спросите человека на улице: что может правительство? Человек скажет: правительство мало что может. Они там заняты своими разборками. А чиновники? – Чиновники думают про свой карман. А что может государство? – государство может все. Если государство – это все, то государство – это всё. А что должно делать государство? Всё должно делать государство. Опять, про правительство так не скажут или про губернатора. Не скажут, что губернатор должен делать все.
Поэтому мне кажется, что есть довольно сильный фактор, который влиял на этот массовый выбор. На то, что принята ценность великой державы вместо ценности, которая прорастала через эти годы, как ценность справедливости.
Что же из этого следует для реальной жизни? Давайте от языка, языковых ловушек, философских рассуждений уйдет к тому, — а как устроен социальный контракт в стране, обмен ожиданиями? Здесь мы обнаружим следующую вещь. Когда принимается государство как ценность, я не могу сказать, что это происходит только в России. Это довольно естественно для молодых этносов. Например, для молодого африканского государства. Вот стояли на грани уничтожения. Потом все-таки прорвались к новой жизни благодаря тому, что создали независимое государство, которое этот уклад жизни защитит и сохранит. Да, государство становится ценностью.
Вообще говоря, исторически так было и в России. Потому что когда-то великорусский этнос стоял перед такого рода экзистенциальной угрозой, перед угрозой полного уничтожения. Это было во время татаро-монгольского ига. И вышли оттуда с ценностью державы. Потому что эта держава должна была сохранить а, следовательно, законсервировать традиционные отношения, которые существовали в стране. Но дальше начинается сложный процесс.
Жизнь течет. А государство – это консервант, который добавляется в эту самую жизнь, чтобы она не очень менялась. А поскольку государство – ценность, то есть, его руками трогать нельзя, то начинается разрыв между тем, что нужно было бы делать, и тем состоянием, которое консервирует государство. Это напряжение возрастает, и в итоге возникает очень странная ситуация. Ее заметил и образно описал весной 2008 года Михаил Борисович Ходорковский в одном из своих писем. Он написал: «Какой бы у нас ни был политический режим и исторический период, всегда получается, что люди живут как будто при оккупационном режиме». Не важно – царская империя, советская власть, новая демократическая власть. Складываются отчужденные отношения между людьми и государством. И это можно доказать.
Это доказывается анализом реальных, неформальных правил, по которым действуют люди, и тех ожиданий, которые они обращают к государству. Ведь неформальные правила действуют абсолютно в любой стране. Они могут так или иначе совпадать или не совпадать с формальными правилами. Но когда мы смотрим на то, чем они похожи и чем отличаются от аналогичных правил в других странах, то увидим следующее.
Например, возьмем отношение к заключенным. Беглые каторжники. Если американцам говорили, что каторжник сбежал, то они не дожидаясь подхода специально обученных людей, брали винчестеры и шли ловить каторжника. А в России? Еще в XIX веке в Сибири оставляли хлеб и молоко для беглого каторжника, потому что считалось, что несчастный человек попал под колесницу государства. И вот это сострадание к заключенному проходит через века.
Запрет доносительства. Американец, обнаружив, что в какой-то бензоколонке не принимают кредитные карты, будет подозревать и сообщать, что там отмывают деньги и не платят налоги. То есть, не делают взнос в нашу общую казну. А у нас? У нас доносительство морально запрещено. Даже в худшие годы сталинского террора по данным «Мемориала» не более 6% дел было по доносам. Причем, была установка НКВД. Сталин был очень недоволен малой поддержкой населения: «Поднять поддержку населения в борьбе с врагами народа». Не удалось поднять выше 6%. Запрещен донос. Потому что это оккупационный режим. Нельзя же своих отдавать.
Так называемый правовой нигилизм. Это не правовой нигилизм. Это саботаж законов, которые выдвигают оккупационные власти. Нужно при первой же возможности уклониться от того, что тебе чужая власть предписывает сделать. Можно воровать. Потому что это чужая власть. То, что ей принадлежит, не должно защищаться принципами справедливости.
Скажем, странное убеждение, очень распространенное в образованном сообществе в России: «Я с этими на одном поле не сяду. Я с ними разговаривать не будут. Я с ними спорить не буду». Тоже очень типично для поведения населения на оккупированной территории. Потому что если он говорит что-то, с чем я не согласен, я с ним спорить не буду, потому что вдруг он провокатор. Я не буду с ним разговаривать совсем. Я спрячусь, замолчу, уйду.
С другой стороны, какие ожидания от государства? Во-первых, боязнь экспроприации. Задолго до краха стабильности социологические опросы показывали, что люди все время боятся, что будет кризис, и у них отнимут то, что они накопили. Бизнесмены прямо говорили, что не может быть так долго хорошо, и чтобы у нас не забрали накопленное. Естественное правило оккупационных властей, что если что-то появилось, то надо забрать.
С другой стороны, ожидания к государству состоят еще и в том, что «там» будут воровать. И это давнее явление. Скажем, замечательный русский советский историк Евгений Тарле приводит анекдот про Россию 80-х годов XIX века. Крупному чиновнику говорят: «Ваше превосходительство, мы дадим вам три тысячи рублей, и об этом не будет знать ни одна живая душа». Превосходительство отвечает: «дайте пять тысяч и рассказывайте кому хотите». Потому что это не осуждается. Что осуждается? Осуждается убийство. Главная, чтобы оккупационная власть не убивала. А то, что они воруют, так это само собой. Слава Богу, что воруют, а не убивают.
Есть формула Бродского: «Но ворюги мне милей, чем кровопийцы». Это просто эпиграф к тому общественному договору, который складывается в условиях отчуждения людей от государства.
Заметьте, что такой обмен ожиданиями между людьми и властью выглядит как негативный. То есть, люди не то чтобы ждут чего-нибудь хорошего, а хотели бы, чтобы их не убивали, а что-нибудь разворовывали. С другой стороны, они считают себя в праве не участвовать в этом процессе. В смысле не платить налоги. И власть не очень добивается того, чтобы люди платили налоги. Власть добивается только одного – чтобы не трогали саму власть. И поэтому образуется такая атмосфера, которую фиксируют, конечно, лучше всего писатели.
Вот у Михаила Жванецкого есть написанный в советское время рассказ «Разговор народа и власти». Власть народу говорит: «Ну, ты давай, получше работай». А народ отвинчивает, отсыпает, что-то по карманам прячет и говорит: «Да-да. Я же понимаю, ты обо мне заботишься». А сам отвинчивает, откручивает, отпиливает и прочее.
По новым временам, другой писатель, ВикторПелевин. Он пишет о том, как устроен договор девяностых годов. Есть люди, поднимающие шлагбаум -берут взятки за то, что поднимают шлагбаум. Они называются чиновники. А есть бизнесмены, которые воруют. Если за взятку чиновник открыл шлагбаум, значит, здесь можно воровать. И они таким образом обмениваются друг с другом.
Вот власть, вроде бы как, собирает налоги для того, чтобы, вроде бы как, заниматься развитием. А на самом деле есть некоторое существо отношений, которые довольно далеко от этой самой лицемерной стороны. И когда они между собой сталкиваются, мы видим исключительную и на первый взгляд непонятную свирепость издевательства. Вот как по решению об условно-досрочном освобождении Ходорковского от 21 августа.
Можно было сослаться на юридически непрочный аргумент по поводу того, что он не раскаялся. Тогда Верховный суд пересматривал бы решения, и так далее. А на что сослались? Не хотел учиться профессии швеи-мотористки. Почему? Потому что когда сталкивается внешняя, такая декоративная, сторона взаимных ожиданий с реальными ожиданиями, всегда ставится жирный восклицательный знак. Дело не в том, как у нас устроено правосудие. Дело в том, что тот, кто покушался на власть, будет сидеть. Дело не в том, что он не платил налоги. Это не самое важное. Дело в том, что нельзя покушаться на оккупационную власть. Вот за это оккупационная власть преследует.
При чем же здесь новый шаг, который мы делаем, связанный с ценностью великой державы? Ценность великой державы при такой системе отношений достраивает взаимные ожидания очень позитивным вектором. Заметьте, во все времена люди, которые живут в условиях таких отношений, очень ценили расширение пространства и всегда горевали по поводу его сужения. Почему? Это имеет вполне рациональное объяснение. Поскольку при расширении пространства такого режима, он меньше давит на отдельного человека. Он обеспечивает, отбирая у человека многочисленные права и свободы, ему другую свободу – свободу пространственного передвижения.
Метки: Бизнес и социум, Гражданское общество, Патриотическое воспитание, Политика
Loading ...